search
now reading: Богема | Mikhail Bulgakov
search

Mikhail Bulgakov | Russian

Богема

I – КАК СУЩЕСТВОВАТЬ ПРИ ПОМОЩИ ЛИТЕРАТУРЫ

ВЕРХОМ НА ПЬЕСЕ В ТИФЛИС

Как перед истинным Богом, скажу, если кто меня спросит, чего я заслуживаю: заслуживаю я каторжных работ.

Впрочем, это не за Тифлис, в Тифлисе я ничего плохого не сделал. Это за Владикавказ.

Доживал я во Владикавказе последние дни, и грозный призрак голода (штамп! штамп!.. “грозный п р и з р а к”… Впрочем, плевать! Эти записки никогда не увидят света!), так я говорю —грозный призрак голода постучался в мою скромную квартиру, полученную мною по ордеру. А вслед за призраком постучал присяжный поверенный Гензулаев —светлая личность с усами, подстриженными щеточкой, и вдохновенным лицом.

Между нами произошел разговор. Привожу его здесь стенографически.

—Что ж это вы так приуныли? (это Гензулаев.)

—Придется помирать с голоду в этом вашем паршивом Владикавказе…

—Не спорю. Владикавказ —паршивый город. Вряд ли даже есть на свете город паршивее. Но как же так помирать?

—Больше делать нечего. Я исчерпал все возможности.  В подотделе искусств денег нет и жалованья платить не будут. Вступительные слова перед пьесами кончились. Фельетон в местной владикавказской газете я напечатал и получил за него 1200 рублей и обещание, что меня посадят в особый отдел, если я напечатаю еще что-нибудь похожее на этот первый фельетон.

—За что? (Гензулаев испугался. Оно и понятно.  Хотят посадить —значит, я подозрительный.)

—За насмешки.

—Ну-у, вздор. Просто они здесь ни черта не понимают в фельетонах. Знаете что…

И вот что сделал Гензулаев. Он меня подстрекнул написать вместе с ним революционную пьесу из туземного быта. Оговариваю здесь Гензулаева. Он меня научил: а я по молодости и неопытности согласился. Какое отношение имеет Гензулаев к сочинению пьес? Никакого, понятное дело. Сам он мне тут же признался, что искренно ненавидит литературу, вызвав во мне взрыв симпатии к нему. Я тоже ненавижу литературу и уж, поверьте, гораздо сильнее Гензулаева. Но Гензулаев назубок знает туземный быт, если, конечно, бытом можно назвать шашлычные завтраки на фоне самых постылых гор, какие есть в мире, кинжалы неважной стали, поджарых лошадей, духаны и отвратительную, выворачивающую душу музыку.

Так, так, стало быть, я буду сочинять, а Гензулаев подсыпать этот быт.

—Идиоты будут те, которые эту пьесу купят.

—Идиоты мы будем, если мы эту пьесу не продадим.

Мы ее написали в семь с половиной дней, потратив, таким образом, на полтора дня больше, чем на сотворение мира. Несмотря на это, она вышла еще хуже, чем Мир.

Одно могу сказать: если когда-нибудь будет конкурс на самую бессмысленную, бездарную и наглую пьесу, наша получит первую премию (хотя, впрочем… впрочем… вспоминаю сейчас некоторые пьесы 1921 — 1924 гг.  и начинаю сомневаться…), ну, не первую, —вторую или третью.

Словом: после написания этой пьесы на мне несмываемое клеймо, и единственное, на что я надеюсь, — это что пьеса истлела уже в недрах туземного подотдела искусств. Расписка, черт с ней, пусть останется. Она была на 200,000 рублей. Сто —мне. Сто —Гензулаеву. Пьеса прошла три раза (рекорд), и вызывали авторов. Гензулаев выходил и кланялся, приложив руку к ключице. И я выходил и делал гримасы, чтобы моего лица не узнали на фотографической карточке (сцену снимали при магнии). Благодаря   этим гримасам в городе расплылся слух, что я гениальный, но и сумасшедший в то же время человек. Было обидно, в особенности потому, что гримасы были вовсе не нужны: снимал нас реквизированный и прикрепленный к театру фотограф, и поэтому на карточке не вышло ничего, кроме ружья, надписи: “Да здравст…” и полос тумана.

Семь тысяч я съел в 2 дня, а на остальные 93 решил уехать из Владикавказа.

Почему же? Почему именно в Тифлис? Убейте, теперь не понимаю.  Хотя припоминаю: говорили, что:

1) в Тифлисе открыты все магазины;

2) —” —есть вино;

3) —” —очень жарко и дешевы фрукты;

4) —” —много газет и т.д… и т.д.

Я решил ехать. И прежде всего уложился. Взял свое имущество —одеяло, немного белья и керосинку.

В 1921 году было несколько иначе, чем в 1924 г. Именно нельзя было так ездить: снялся и поехал черт знает куда! Очевидно, те, что ведали разъездами граждан, рассуждали приблизительно таким образом:

—Ежели каждый начнет ездить, то что же это получится?

Нужно было поэтому получить разрешение. Я немедленно подал куда следует заявление и в графе, в которой спрашивается:

—А зачем едешь?

Написал с гордостью:

—В Тифлис для постановки моей революционной пьесы.

Во всем Владикавказе был только один человек, не знавший меня в лицо, и это именно тот бравый юноша с пистолетом на бедре, каковой юноша стоял, как пришитый, у стола, где выдавались ордера на проезд в Тифлис.

Когда очередь дошла до моего ордера и я протянул к нему руку, юноша остановил ее на полпути и сказал голосом звонким и непреклонным:

—Зачем едете?

—Для постановки моей революционной пьесы.

Тогда юноша запечатал ордер в конверт, и конверт, а с ним и меня вручил некоему человеку с винтовкой, молвив:

—В особый отдел.

—А зачем? —спросил я.

На что юноша не ответил.

Очень яркое солнце (это единственное, что есть   хорошего во Владикавказе) освещало меня, пока я шел по мостовой, имея по левую руку от себя человека с винтовкой. Он решил развлечь меня разговором и сказал:

—Сейчас через базар будем проходить, так ты не вздумай побежать. Грех выйдет,

—Если бы вы даже упрашивали меня сделать это, я не сделаю, —ответил я совершенно искренно.

И угостил его папиросой.

Дружески покуривая, мы пришли в особый отдел. Я бегло, проходя через двор, припомнил все свои преступления. Оказалось —три.

1) В 1907 г., получив 2 р. 50 коп. на покупку физики Краевича, истратил их на кинематограф;

2) в 1913 г. женился, вопреки воле матери;

3) в 1921 г. написал этот знаменитый фельетон.

Пьеса? Но, позвольте, может, пьеса вовсе не криминал? А наоборот.

Для сведения лиц, не бывавших в особом отделе: большая комната с ковром на полу, огромнейший, невероятных размеров письменный стол, восемь различных конструкций телефонных аппаратов, к ним   шнурки зеленого, оранжевого и серого цвета и за столом маленький человек в военной форме, с очень симпатичным лицом.

Густые кроны каштанов в открытых окнах. Сидящий за столом, увидав меня, хотел превратить свое лицо из симпатичного в неприветливое и несимпатичное, причем это удалось ему только наполовину.

Он вынул из ящика стола фотографическую карточку и стал всматриваться по очереди то в меня, то в нее.

—Э, нет. Это не я, —поспешно заявил я.

—Усы сбрить можно, —задумчиво отозвался симпатичный,

—Да, но вы всмотритесь, —заговорил я, —этот черный, как вакса, и ему лет 45. А я блондин, и мне 28.

—Краска? —неуверенно сказал маленький.

—А лысина? И кроме того, всмотритесь в нос.  Умоляю вас обратить внимание на нос.

Маленький всмотрелся в мой нос. Отчаяние овладело им.

—Верно. Не похож.

Произошла пауза, и солнечный зайчик родился в чернильнице.

—Вы бухгалтер?

—Боже меня сохрани.

Пауза. И кроны каштанов. Лепной потолок. Амуры.

—А зачем вы в Тифлис едете?  Отвечай быстро, не задумываясь, —скороговоркой проговорил маленький.

—Для постановки моей революционной пьесы, —скороговоркой ответил я.

Маленький открыл рот и отшатнулся и весь вспыхнул в луче.

—Пьесы сочиняете?

—Да. Приходится.

—Ишь ты. Хорошую пьесу написали?

В тоне его было что-то, что могло тронуть любое сердце, но только не мое. Повторяю, я заслуживаю каторги. Пряча глаза, я сказал:

—Да, хорошую.

Да. Да. Да. Это четвертое преступление, и самое тяжкое из всех. Если б я хотел остаться чистым перед особым отделом, я должен был бы ответить так:

—Нет. Она не хорошая пьеса. Она —дрянь. Просто мне очень хочется в Тифлис.

Я смотрел на носки своих разорванных сапог и молчал. Очнулся я, когда маленький вручил мне папиросу и мой ордер на выезд.

Маленький сказал тому с винтовкой:

—Проводи литератора наружу.

Особый отдел! Забудь об этом! Ты видишь, я признался. Я снял бремя трех лет. То, что я учинил в особом отделе, для меня хуже, чем саботаж, контрреволюция и преступление по должности.

Но забудь!!!

II – ВЕЧНЫЕ СТРАННИКИ

В 1924 году, говорят, из Владикавказа в Тифлис можно было проехать просто: нанять автомобиль во Владикавказе и по Военно-Грузинской дороге, где необычайно красиво. И всего 210 верст.  Но в 1921 году самое слово “нанять” звучало во Владикавказе как слово иностранное.

Нужно было ехать так: идти с одеялом и керосинкой на вокзал и там ходить по путям, всматриваясь в бесконечные составы теплушек. Вытирая пот, на седьмом пути увидал у открытой теплушки человека в ночных туфлях и в бороде веером. Он полоскал чайник и повторял слово “Баку”.

—Возьмите меня с собой, —попросил я.

—Не возьму, —ответил бородатый.

—Пожалуйста, для постановки революционной пьесы, —сказал я.

—Не возьму.

Бородач по доске с чайником влез в теплушку. Я сел на одеяло у горячей рельсы и закурил. Очень густой зной вливался в просветы между вагонами, и я напился из крана на пути.  Потом опять сел и чувствовал, как пышет в лихорадке теплушка. Борода выглянула.

—А какая пьеса? —спросила она.

—Вот.

Я развязал одеяло и вынул пьесу.

—Сами написали? —недоверчиво спросил владелец теплушки.

—Еще Гензулаев.

—Не знаю такого.

—Мне необходимо уехать.

—Ежели не придут двое, тогда, может быть, возьму. Только на нары не претендовать. Вы не думайте, что если вы пьесу написали, то можете выкомаривать. Ехать-то долго, а мы сами из Политпросвета.

—Я не буду выкомаривать, —сказал я, чувствуя дуновение надежды в расплавленном зное, —на полу могу.

Бородатый сказал, сидя на нарах:

—У вас провизии нету?

—Денег немного есть.

Бородатый подумал.

—Вот что… Я вас на наш паек зачислю по дороге.  Только вы будете участвовать в нашей дорожной газете. Вы что можете в газете писать?

—Все что угодно, —уверил я, овладевая пайком и жуя верхнюю корку.

—Даже фельетон? —спросил он, и по лицу его было видно, что он считает меня вруном.

—Фельетон —моя специальность.

Три лица появились в тени нар и одни босые ноги. Все смотрели на меня.

—Федор! Здесь на нарах одно место есть. Степанов не придет, сукин сын, —басом сказали ноги, —я пущу товарища фельетониста.

—Ну, пусти, —растерянно сказал Федор с бородой. —А какой фельетон вы напишете?

—Вечные странники.

—Как будет начинаться? —спросили нары. —Да вы полезайте к нам чай пить.

—Очень хорошо —вечные странники, —отозвался Федор, снимая сапоги, —вы бы сразу сказали про фельетон, чем на рельсе сидеть два часа. Поступайте к нам.

Огромный чудный вечер сменяет во Владикавказе жгучий день. Края для вечера —сизые горы. На них вечерний дым. Дно чаши —равнина.  И по дну, потряхивая, пошли колеса.  Вечные странники. 

Навеки прощай, Гензулаев.

Прощай, Владикавказ!

    arrow2right arrow2right Stories that go together :

    If you enjoyed this story, here are few more we think are an excellent pairing

    The Short Story Project © | Ilamor LTD 2017

    Lovingly crafted by Oddity&Rfesty